Дело в том, что я не знаю ни китайского, ни японского. И это основная причина, почему я даже не пытался писать иероглифы этих двух великих наций. Полноценно всё началось с того, что когда-то мне дали китайскую кисть и полотно, на котором можно рисовать водой. После высыхания вода исчезала вместе с нанесённым рисунком, и полотно снова становилось пустым. Меня это так поразило. Я проводил за ним многие часы. Это был очень ценный опыт. Всё, что я рисовал, каким бы прекрасным мне это ни казалось, каким бы красивым ни получался рисунок, исчезало спустя считанные минуты.
Картины, что получались у меня на этом полотне, невозможно было ни подарить, ни продать, ни любоваться самому.
Ту радость, которую я испытывал в момент работы с этим полотном, нельзя было описать. Тогда я посчитал, что высшая способность творчества — это непривязанность.
Тогда мне посчастливилось увидеть, что картина имеет ценность только в момент её написания.
А дальше остаётся прекрасный когда-то белый холст, ныне испачканный краской. Этот опыт был для меня шокирующим, ведь мы привыкли ценить плоды деятельности, а не сам процесс деятельности. Мы всем человечеством гонимся за бессмысленными плодами своих, а иногда и чужих действий, считая их единственной ценностью. Но, как и всему иному, любому достижению, результату или накоплению суждено исчезнуть в череде постоянных перемен.
Так выглядит причина наших страданий и болей.
Отныне я начал поиск новых смыслов и желал своим творчеством проявить и подарить их людям, так как с того момента перестал полагаться на результат и вложил всё внимание в процесс. С тех пор я стал гораздо счастливее. Мне стало интересно рисовать слова. Превосходство китайской и японской каллиграфии в том, что лишь посмотрев на то, как мастер пишет слово, можно было увидеть образ его значения. Из слов складывались полноценные картины. И я, увидев в этом столько жизни, начал свои первые попытки.
У меня было много сомнений на этот счёт. Как мне так написать русское слово, чтобы, глядя на него, можно было увидеть его глубинный смысл? Такую задачу мало кто осмелится поставить перед собой. Куда же мне? Но все мои сомнения развеялись об слова моего знакомого чайного мастера:
"Когда я был в Китае, видел, как один китаец написал иероглиф на китайском и объяснял другому китайцу, что это значит."
Меня это очень рассмешило. Тогда я подумал: какая тогда разница?
Ничего страшного, если я, русский, буду объяснять другому русскому, что я написал на русском.
Так начался длинный путь пера, который продолжается до сих пор. Лично мне эта деятельность принесла невероятное откровение и внутреннюю силу, так как мой родной язык становится для меня источником глубинного знания с каждым написанным символом.